пресса о театре

ПОБЕГ НА ЛУНУ «ЛУННАЯ МАСЛЕНИЦА» В ТЕАТРЕ НА МАЛОЙ БРОННОЙ



Детский спектакль по пьесе Павла Пряжко – уже провокация: достаточно вспомнить его «фотопьесу» «Я свободен» из 535 однотипных унылых фотографий или пьесу «Солдат», которая содержит всего одну строку, чтобы понять – придется иметь дело с театральной аскезой. Но режиссер Филипп Григорьян рискнул и не в первый раз, потому что как художник умеет подать это «калорийно» и со вкусом.


В литературе Григорьян всегда выбирает для себя «все самое визуальное, эскапистское и калорийное» и никогда не работает без драматурга, который помогает ему вписать спектакль в контекст. «Лунную Масленицу» он сочинял, как обычно, в паре с Ильей Кухаренко. В тексте Павла Пряжко – прямолинейном, «прямом, как палка» – они пытались найти второй план, понимая, что слова здесь могут быть всего лишь «ширмами». Но в «посттеатральной» драматургии Пряжко – двумерной и аскетичной, даже «анемичной» – сделать это почти невозможно. Тем не менее, в истории детей, которые буквально вчера родились, но уже остались одни и вынуждены лететь на луну, чтобы вернуть себе родителей, Григорьян и Кухаренко актуализируют совсем не детские смыслы. В их версии «Лунная масленица» говорит о проблемах современных молодых людей – кидалтов, которые не хотят взрослеть, не видят «никакого механизма, который заставляет нас быть семьей, быть вместе» и не знают, «нужны ли в принципе дети».

а первое место молодая пара ставит вовсе не детей, Диму и Таню, которые только появились на свет и еще не сбросили ангельские крылья, а свою работу – и, облачившись в золотые латы, незамедлительно отправляются на добычу «лунного сыра». Очевидно, они исповедуют «культ молодости», набравший обороты в последнее время, предпочитают выглядеть безупречно, как античные боги, и не выпадать из привычного образа жизни, а вовсе не пробовать себя в роли мамы и папы, что, с точки зрения кидалтов, значит отказаться от себя.

Брат с сестрой – вопреки ожиданиям, что родители их не бросят – остаются на попечении нянек: робота-помощника, который от избыка чувств покрывается цветами, и милой мохнатой гусеницы размером с тюленя. Им предстоит впервые выйти из дома – бесцветного, безликого и, кажется, стерильного, как операционная – в «неуютный» мир, где надо встретиться с архаичной «темнотой» на курьих ножках и футуристичным «лунным жиром», похожим на поп-звезду с надувной электрогитарой. И кстати, «надувательств» в их приключениях будет куда больше, чем опасности, которая окажется мнимой, надуманной и в общем-то подстроенной родителями. Зачем? Чтобы убедиться в самостоятельности отпрысков. Так что «злоключения» двух неокрепших душ только притворяются страшными – и сделаны как подчеркнуто нерельные, мультипликационные.

Единственный реальный страх в «Лунной масленице» не детский, а взрослый – это страх потолстеть, потерять форму. Он «раздут» до предела, как и сами родители, поднабравшие десятки килограмм «лунного жира» – невероятно смешные и беспомощные, как дети. Они буквально «соразмерны» своему сознанию – неповоротливому и отупленному, замкнутому на ежедневной «жвачке жизни». Эта сцена – по сути, гипперссылка к смысловому «ядру» драматургии Пряжко, который фиксирует сегодняшнюю скованность языка, «тупик коммникации». Здесь она возведена в абсолют: родители и в первой сцене в основном устало, отстраненно молчали (а дети в утробе матери напряженно прислушивались, дожидаясь их диалога), ну а попав в «лунный плен», вообще потеряли способность говорить.

Филипп Григорьян обычно делает из пьес Пряжко театр художника. «Лунная масленица» – не исключение: видимо, режиссера она манила и завораживала больше всего возможностью «переиграть» в визуальном решении и компьютерные игры (а Григорьян геймер и продолжат играть до сих пор), и Диснеевскую анимацию, которой перекормлены сегодняшние дети. И для зрителей «10 плюс» это главный бенефит: с точки зрения пространства и «залитой» в него атмосферы здесь многое сделано изобретательно. Например, темный сад, где мелькают тени птиц и качаются кипарисы, кажется, насквозь продуваем космическими ветрами и окружен зловещим «ничто». Это чистый suspense в детской дозировке.

Каждый костюм здесь сам по себе аттракцион. Чего стот только «темнота» с атрибутами разом нескольких героев русских сказок: то ли Кощей, то ли Яга – то ли сама Смерть в какошнике царевны Лебедь. И, кстати, «Лунная масленица» местами мимикрирует под «Синюю птицу» Метерлинка, где главное – первое столкновение детей со смертью и вынужденное взросление, новообретенное понимание «счастья». Но пьеса-обманка Пряжко и спектакль Григорьяна насквозь «прошиты» стебом, и эти «потайные швы» идут через все этапы испытаний новых Тильтиль и Митиль. «Темнота» отнимает их крылья, то есть делает приземленными – и вообще норовит при случае зарыть в землю, так сказать «укоренить», руководствуясь темными, простонародными представлениями о том, что должно. Но чтобы изгнать это «недоразумение» из своей жизни, как выяснится, достаточно просто включить свет.

Вообще сложность задач, поставленных перед детьми, стремится к нулю, и чем ближе к луне, тем это очевиднее (и досаднее): «лунный жир», трансгендер, который поначалу представлялся едва ли не мировым злом, сам – без особых принуждений – лезет в трехлитровую банку и соглашается, чтобы на нем жарили масленичные блины. Как говорит Григорьян: «Какую бы бомбу я ни хотел взорвать, от взрыва только лепесточки летят», – и это свойство, от которого режиссеру не отвертеться, на «Лунной масленице» проявилось вполне. Попытка привить Пряжко, «драматурга бессобытийности», детскому театру сама по себе выглядела провокационной и обещала «взорвать» индустрию. Но в итоге провокационность «растворилась» в милоте, игра в «лунных рейнджеров» не продвинулась дальше нулевого уровня, и на первый план вышла простая мысль: в мире, где родители не хотят взрослеть, детям приходится взрослеть стремительно.