Отзывы


Даниил Страхов «Надо разговаривать с собой честно» 

31 января 2016
  Театрал Даниил Страхов, ставший известным благодаря сериалам, в театре всегда играл много. Аблеухов в театре Гоголя, Дориан Грей и Калигула в Театре на Малой Бронной, Платонов в учебном театре ГИТИС — лишь небольшая часть его театрального послужного списка. В это... [ развернуть ]

 

Театрал

Даниил Страхов, ставший известным благодаря сериалам, в театре всегда играл много. Аблеухов в театре Гоголя, Дориан Грей и Калигула в Театре на Малой Бронной, Платонов в учебном театре ГИТИС — лишь небольшая часть его театрального послужного списка. В этом сезоне актер вернулся в Театр на Малой Бронной и сыграл главную роль в последней премьере театра — «Варшавской мелодии» Леонида Зорина. Эта ставшая уже классической пьеса «на двоих» в прочтении режиссера Сергея Голомазова, актрисы Юлии Пересильд, сыгравшей полячку Гелю, и Даниила Страхова стала историей о предательстве мужчины и верности женщины. Так показалось мне, женщине. Даниил был со мной не согласен.

 — Вы только что сыграли слабого мужчину, который предает свою любимую и из-за этого становится несчастным, сломленным существом.

 — Это вы так восприняли эту историю, и довольно много женщин именно так ее воспринимают. А мужчины, которые приходят на спектакль, воспринимают ее совсем иначе.

 — Тогда объясните, почему Виктор, которого вы играете, сильный, смелый, только что вернувшийся с войны герой, ничего не делает, чтобы остаться вместе с любимой?

 — А что он мог делать? У него не было вариантов. Никаких. После того как вышел указ, запрещающий браки с иностранцами, его перевели в Краснодар, а Геля уехала в Польшу. Какие у него были варианты? Что ему надо было — границу через Финляндию переходить?! Все женщины, даже самые умные, ждут от мужчин героических поступков. Но жизнь не состоит из героических поступков, иначе бы мы все жили в пьесе Шиллера! Понимаете, «Варшавская мелодия» тем и хороша, что каждый человек начинает ее как кубик рубика складывать сам. Для нас главной задачей было сделать правильный, грамотный разбор, что, как мне кажется, получилось. Главной же моей задачей в роли было вывести Виктора за рамки хорошего в начале и плохого в конце. Сильного в первом акте и слабака в конце. И я считаю, что мне это удалось.

 — Вы приходили в труппу Театра на Малой Бронной дважды — в 2000 году и сейчас. Почему так?

 — В свое время я ушел из труппы театра на бронной, потому что началась очередная рокировка внутри театра, а мне не хотелось принимать в ней участие ни на той, ни на другой стороне. Потому что я понимал, что в подобных делах правых и виноватых не бывает.

 — Сейчас вы вернулись в театр надолго — как вы предполагаете?

 — Знаете, я не загадываю, да и не понимаю, зачем забивать себе голову разными планами, если можно просто жить сегодня. Это астрологи гадают. Есть жизнь, которая предоставила мне сегодня возможность играть замечательную роль в настоящем театре, с замечательной партнершей, у очень хорошего режиссера — что лучше?

 — Вы волнуетесь перед выходом на сцену?

 — Да, и особенно здесь, в этом спектакле. Но я всегда волнуюсь. Я не из тех синтетических артистов, которые могут рассказывать анекдот, и сразу, через секунду, выйти на сцену и полностью погрузиться в героя. Мне нужно настраиваться. Для меня это правильно. Другое дело, что не надо позволить волнению тебя сожрать. А в «Варшавской мелодии» волнение особенно сильное, потому что там важно правильно начать, найти правильно первую интонацию. Там же как бы ничего не происходит. Когда мы читали в первый раз, мы недоумевали: как это сделать с точки зрения театрального действия, чтобы не было скучно? Ну сидят два человека на концерте в консерватории. Чем удивлять-то будем, думали мы? Оказалось, что удивлять тут не надо, а нужно правильно разобраться в том, про что история. И первая интонация просто должна увести тебя в правильную сторону. А вот когда не попадаешь в нее, начинается сложнейшая внутренняя работа, связанная с самоанализом, с попыткой вернуться, с ощущением того, что не нужно анализировать. Вот это все, что происходит внутри артиста, пока он говорит со сцены текст и выполняет задачу режиссера, если он ее помнит, — это мучительно. А если вдруг ты попадаешь в правильную ноту, то это невероятное удовольствие. 

 — А на что это похоже?

 — Очень хорошо на эту тему сказал Михаил Чехов. Он говорил, что, когда правильно существуешь на сцене, ты как бы разделяешься на два «Я». Одно «я» ведет тебя в твоем персонаже, а другое «я» за этим наблюдает. Не контролирует, а смотрит на себя со стороны. Это сложная довольно вещь, которая в своих крайних проявлениях граничит, наверное, с какими-то шизофреническими делами. Но в нормальном состоянии в этом есть очень большой кайф и какая-то профессиональная правильность. Тратиться нужно, конечно, особенно, когда ты играешь такую роль, как Виктор в «Варшавской мелодии». С холодным носом там ничего не получится. Нужно бросать себя в роль со всей беспощадностью, но падать в оркестровую яму тоже не стоит. 

 — Вам нравится, что вы известны?

 — Я не буду лукавить, это доставляет определенные удобства, когда у тебя есть возможность позвать врача на спектакль и тем самым привлечь его профессиональное внимание к себе. Когда тебе дарят цветы и понимаешь, что у зрителя есть какой-то отклик, это очень приятно. Вопрос в другом: насколько ты сам себя не обманываешь в том, что ты делаешь. Были в моей жизни спектакли, которые так же одаривались букетами и аплодисментами, как «Варшавская мелодия», но я понимал, что это не совсем то, чего бы я хотел. Поэтому если сам себе голову не морочишь и разговариваешь с собой честно, то есть шанс, что у тебя все будет нормально. А популярность сама по себе несет в себе не меньше минусов, чем плюсов. Например, ты все время, каждую минуту, как ящерица, сканируешь пространство вокруг себя, и не можешь избавиться от этого внутреннего оброка. Не можешь расслабиться до конца, потому что знаешь, и так несколько раз бывало, что кто-то к тебе сзади подходит, хлопает по плечу и говорит: «Привет, чувак, я тебя знаю!» — в более или менее культурной форме. Это может доставить удовольствие, если ты в хорошем расположении духа, и тогда ты с удовольствием дашь автограф, а может вызвать и очень негативные эмоции. Потом к этому привыкаешь. Потом, когда тебя перестают узнавать, начинаешь беспокоиться: «А что случилось? почему в течение целого дня на тебя никто не обернулся?» Так что это постоянная борьба с собой, которая включает в себя все: и гордыню, и самоуничижение, которое паче гордости. все время пятнашки такие. 

 — Вы как-то сказали, что если бы сразу знали о всех негативных сторонах профессии, вы бы не пошли в актеры…

 — Возможно, что так и было бы.

 — Изменилось отношение к профессии за те 15 лет, которые вы работаете?

 — Появилось удовольствие от профессии — вот что изменилось.

 — А раньше?

 — А раньше не было. Раньше занятие актерством доставляло только мучение. В институте долго не получалось, очень сложно было найти свое лицо в профессиональном смысле. Да и потом долго не получалось. Потому что если взять первые сериальные опыты, то на них без ужаса смотреть невозможно. Но мое «профессиональное становление» происходило параллельно с развитием российского телевидения, поэтому мне за себя там не так стыдно. Другой вопрос, что вовремя в моей жизни не было тех режиссеров, которые могли бы направить меня в нужное русло. А пока я добрался до Рогожкина и Урсуляка, прошло о-го-го сколько времени. Но, наверное, мне это было нужно — пройти именно такой путь, и стыдиться тут нечего. Но есть некая инерция восприятия меня зрителями и иногда даже профессиональными людьми, и пока этот обух своей плетью перешибешь, пройдет немало времени, да и надорваться можно.

 — Очень тяжело перешибать настрой зала?

 — Да. 

 — А чего хочет среднестатистический зал?

 — Он хочет развлечения. Зритель хочет развлекаться. И, конечно же, от нас, от тех, кто на сцене и за сценой, зависит, в какую историю мы будем сегодня играть: по своим правилам, либо по правилам зала, а это очень разные вещи. Тут очень важно понимать, для чего ты вообще занимаешься этой профессией. Это раз. И работать с единомышленниками, это два. Потому что если твоим партнерам нужно только, чтобы громче смеялись и шибче хлопали, то лично мне это не интересно, потому что я уже знаю настоящую цену словам «дешевая популярность» и не хочу ее.

 — Вы сказали, что надо знать, для чего вы в профессии? Вы - для чего?

 — Я думаю, что для того чтобы, простите за банальность, но - сеять разумное, доброе, вечное. другое дело, что это довольно бессмысленное занятие, потому что мир не меняется, по крайней мере, в лучшую сторону. Но бороться с этим все равно надо, иначе вообще непонятно: зачем, для чего? Ведь зарабатывать деньги можно лучше и больше в других местах. Театром и кино много не заработаешь. Это большая иллюзия людей, далеких от профессии, что актерские деньги — легкие. Но в реальности-то это не так в нашей стране. Так что — сеять, потом понимать, что ничего не взошло, и опять сеять. А еще актерская профессия — это способ понять себя: как если не через роль это можно сделать? Другой вопрос, что это мучительный процесс. Но лично для меня это та формулировка, которая объясняет мне, что я вообще делаю на этом свете.

Катерина Антонова, 1.02.2010

 

 

 

 

[ свернуть ]


Даниил Страхов: «Хочется осознанности происходящего»

31 января 2016
teatrall.ru Мы встретились с Даниилом, чтобы поговорить о театре. Разговор получился серьезным, но не слишком. И хоть солнца на улице в этот ноябрьский осенний день не было видно, но из чашки кофе Даниилу улыбался, подмигивая, заботливо приготовленный сотрудниками к... [ развернуть ]

teatrall.ru

Мы встретились с Даниилом, чтобы поговорить о театре. Разговор получился серьезным, но не слишком. И хоть солнца на улице в этот ноябрьский осенний день не было видно, но из чашки кофе Даниилу улыбался, подмигивая, заботливо приготовленный сотрудниками кафе, мишка. 

Про студенческие годы

 — Что вам хочется вспомнить? Студенческие годы, правда, самые класcные? или…

 — Нет, не правда. у всех студенческие годы свои. Мои студенческие годы не подернуты этой романтической пеленой каких-то радужных воспоминаний, нет. Я это время не очень люблю, потому что оно связано с мучительным поиском чего-то… не знаю, себя, ощущения себя в пространстве что-ли. Я поступил, когда мне было 17 лет. И что такое мальчик в 17 лет, который пришел на актерский факультет, и которого обучают стать артистом? Что это? Кто это? Есть, конечно, такие самородки, которые уже в этот момент складываются в некую личность, но как правило, это люди, уже имеющие какой-то серьезный жизненный запас, приехавшие из другого города, прошедшие уже какую-то школу жизни. Ну а я в каком-то смысле тепличное московское чадо, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вместо армии, которая, наверное, была бы какой-то жизненной школой, но которой в моей жизни не случилось, случился институт. И он по моему внутреннему психологическому прессу был для меня очень серьезным испытанием. И в Школе-Студии МХАТ, и в Щуке это продолжилось, я до конца не мог ответить на какие-то базовые вопросы. 

 — Почему вы здесь?

 — И что с этим делать? Потому что быть артистом, хотеть быть артистом — громко сказано, а дальше-то надо что-то с этим делать, надо с этим работать. А внутренних ресурсов и каких-то инструментов для того, чтобы осознать себя в пространстве и в профессиональном каком-то бытие, не было. И не было довольно долго. А если как-то более-менее конкретизироваться, если попробовать совместить какие-то внутренние психологические картины того времени и того, что происходило тогда в стране, то я помню, это был как раз 1993 год, и мы репетировали в Школе-Студии МХАТ, окна которой выходят на Камергерский переулок, а мимо как раз шастали танки, которые шли на белый дом. И если вся Москва жила этими событиями, то мы репетировали отрывки, у нас шли занятия, никто никуда не уходил, два или три человека сбежали на эти баррикады, не из патриотизма, а просто потому, что было интересно. Но вспоминая о том времени, когда за окном стреляли пушки, а ты в этот момент делал Батман-Тандю, для меня именно вот это воспоминание является отражением того времени и подтверждением его истинности для себя самого. потому что когда я читаю Булгакова, допустим «Белую Гвардию», то я теперь понимаю, как можно пить шампанское и …

 — Обсуждать далекие от войны вещи за столом или играть на рояле…?

 — Да, в то время как за окнами этой квартиры происходит апокалипсис. Вот с точки зрения таких каких-то вещей, мне интересно вспоминать студенческое время. Если оно начинает играть в моем сознании, как некая попытка осознания себя в том времени с точки зрения себя сегодняшнего. А так… то было время, с одной стороны — светлых надежд и такого разудалого романтизма, так и одновременно время было смутное, темное, полное какой-то серой непредсказуемости во всем. Если сейчас — это серая предсказуемость, то тогда все было полно опасностей. Все было не ясно, и в этом была определенная данность, которая постоянно поддерживала тебя в состоянии адреналина. Одновременно это было настолько нормально, естественно для нашего сознания, что сейчас вспоминая об этом диву даешься, как в то время можно было гулять по ночам. 

 — А сама учеба? 

 — Проблема в том, что уровень педагогики и воспитания студентов в этот момент, с моей точки зрения, как в Школе-Студии МХАТ, так и в Щукинском училище, оставлял желать лучшего. Театр, так или иначе, является отражением действительности. И театральное училище в том числе. И вся та муть и смуть, которая происходила снаружи, она происходила и внутри, в том числе и в головах педагогов, которые к сожалению, больше делали вид, что они занимаются студентами, а какого-то серьезного погружения в учебный процесс и в головы студентов не было. Это больше работа на результат с точки зрения всего курса, нежели попытки найти настоящий внутренний процесс, как внутри каждого отдельного студента, так и всего курса. И вот эта работа на результат не может не дать своих отрицательных плодов. С одной стороны наш курс достаточно известен, много имен, которые прозвучали (примеч. Александр Семчев, Екатерина Гусева, Елена Захарова). С другой стороны, это как вода, которая подтачивает камень и он начинает заваливаться на одну сторону, ибо рано или поздно, если человек сам не осознаёт, что в его образовании есть определенные пробелы, это все равно скажется на его судьбе. С этим надо что-то делать. другой вопрос, что современный актерский мир таков, что он не предполагает в человеке постановку таких вопросов. Потому что сегодняшняя актерская жизнь постоянно провоцирует человека больше на существование в шоу-бизнесе, нежели в профессии, и поэтому все, что я вам говорю, подернуто пленкой зевоты, ибо это никому не интересно. 

 — Вам довелось поучиться в двух театральных школах. Можете ли вы с высоты сегодняшних зрелых лет сказать, есть ли принципиальная разница в их подходах к обучению? 

 — Мне кажется, что нет никакой разности театральных школ, это все придумано.

 — Придумали сами школы?

 — Может быть, это было когда-то, давно, когда действительно театр Вахтангова не был академическим, а МХАТ не делил имущество, нажитое непосильным трудом. Сейчас можно сравнивать мастерские определенных педагогов, которые силой своей воли и желания, вокруг себя создают или не создают определенную атмосферу. Набирают тех или других педагогов, студентов и создают свой микроклимат. Или же работают на результат, на экзамен, на то, чтобы показать всем «Какие мы молодцы!». Это настолько в русской ментальности, что я в этом не вижу ничего странного. В западном мире это норма жизни, только они на это тратят не четыре года, а два, а может быть и меньше, если это курсы какие-то. По сути дела актер становится профессионалом не на школьной скамье, а когда он начинает что-то делать. И если ему дается такой шанс, и он в этой череде шансов находит свое развитие. Сейчас это смешно звучит, потому что ни о каком процессе, ни о каком воспитании речь быть не может, потому что все это какие-то слова, которые потеряли свою силу. Они превратились в тень от самих себя. Я на своем веку этого не испытал. Я не могу назвать человека, который является моим мастером. при всем моем глубочайшем уважении ко всем педагогам. 

 — Даниил, дайте совет читающим это интервью молодым людям, мечтающим о карьере актера. как им выбирать ВУЗ? Есть история — подавать документы везде: во МХАТ, в Щуку, в Щепку…. ВГИК и ГИТИС…

 — Так и надо, потому что никто не знает, где ты «выстрелишь», кому ты понравишься. Поступать в один институт просто потому, что «моя мама туда поступала» или потому, что «эта школа лучшая» — не те факторы, которыми надо руководствоваться. Если у человека есть четкое и взрослое представление о том, что он хочет учиться у Женовача, например, он может рискнуть. Но шансов поступить к одному гораздо меньше, чем, если ты пытаешься пробиться везде. а потом, никому не известно в чем твоя судьба, где тебе на самом деле нужно оказаться. Я поступал к Петру Наумовичу (примеч. Фоменко), дошел до конкурса, и с конкурса он меня снял, поняв, что я для него слишком молод и не очень понимаю, что я делаю. Только поэтому. И если бы я поступил к нему, моя жизнь сложилась вообще как-то по-другому. Но она сложилась так, как она сложилась и сейчас задним числом не стоит гадать.

 — История не знает сослагательных наклонений. 

 — Поэтому надо в данном случае просто трудиться. Абитуриенты сейчас к этому легче относятся и бросаются букетом через плечо. И советовать что-то иное бессмысленно. 

О работе в театре на малой бронной

 — Для меня было неожиданным, что спектакль «Варшавская мелодия» восстанавливается в Театре на Малой Бронной. У вас разве был перерыв? Казалось, что спектакль не сходил с афиш. 

 — Никто ничего не восстанавливал и не закрывал, просто у Юли Перисильд был декретный отпуск, она девять месяцев по понятным причинам не могла играть. Было странно бы, если бы персонаж Юли — Гелена, через каждые 10 лет, встречаемая мной, была бы беременна. Это выглядело бы подозрительно. Это был перерыв достаточный, для того, чтобы переосмыслить то, что мы делаем на сцене, но не столь уж большой, чтобы спектакль надо было восстанавливать. 

 — Расскажите про вашу работу над ролью Виктора.

 — Артист должен, на мой взгляд, вообще поменьше разговаривать про роль. Он либо сыграл, либо не сыграл. А все остальное… Я готов уйти в какие-то театроведческие разговоры и обсудить эту пьесу, но мне все-таки нужен какой-то посыл с вашей стороны.

 — Вопрос, волнующий всех зрителей и читателей «Варшавской мелодии», на который нет однозначного ответа: почему, ну почему же ваши герои не остались вместе? 

 — Если вы смотрели первые спектакли и последние, то заметно, что мы тоже развиваемся в своей истории. Смотря на Юлю, я вижу сколь много у нее появилось глубины и нюансов, и смею надеяться, что и у Виктора, в моем лице тоже. И он в своих поступках и решениях стал более понятен зрителю. Мне лично абсолютно понятно все, что он делает и почему. Другой вопрос, я понимаю, что 70-80 % зала составляет женская аудитория и она воспринимает поступки Виктора через призму своего женского опыта и заранее всегда осуждает его, как только видит как в Варшаве Виктор отказывается от продолжения отношений с Геленой. Я понимаю, что в женском восприятии включается отождествление себя с Геленой и включается сразу обида на Виктора, как на того потенциального мужчину, который ей отказал. В то время как поступок Виктора продиктован не трусостью, а мужеством. И осознанием того, что не склеишь эту разбитую чашку. что прошедшие 10 лет — это не просто время между первым и вторым звонком в театре, не просто эмоции Гелены, которая рассказывает о том, как она «видела» его сидящим в первом ряду на каждом своем концерте. 

 — Она прямо говорит ему, что любит. Еще любит. 

 — Я не сомневаюсь в искренности ее слов. Я, Страхов, не сомневаюсь. но его отказ от нее продиктован именно этим чувством, а не иллюзиями, и не эмоциями, которые испытывает Гелена. Потому что он понимает, что за 10 лет в Краснодаре он превратился в другого человека. Она этого понять не может, потому что она не была в этом городе. Она не знает, что это такое. Она эти 10 лет прожила в Европе. Стала звездой. Занимается любимым делом и, в общем, пребывает в приятных воспоминаниях. Без всякого осуждения это говорю. И я тут попал в любопытную так называемую вилку. Один зубец которой заключается в том, что Зорин писал эту пьесу, разумеется, на главную героиню, на Гелену, одновременно отождествляя себя с главным героем и внутренне осуждая себя. Это один зубец. Второй заключается в том, что подавляющее большинство смотрящих этот спектакль — это женщины. Получается, что Виктора осуждают и автор, и зрители. И я в данном случае несу такую ношу, может быть это слишком громко сказано, но вытаскиваю, как барон Мюнхгаузен себя за волосы и своего Виктора вместе с ним. Виктор от этого и ломается, потому что он совершил поступок, который, по сути, является честным и мужественным, только он выглядит со стороны женщины, как предательство. И мне кажется, что именно в этом и заключается гениальность этой пьесы. Так часто бывает, когда автор не вполне понимает то, что он создал. Зорин не то написал, что выписывал. И так это к сожалению, достаточно долго и игралось, достаточно плоско и просто, и создался определенный шаблон восприятия этой истории. Мало того, и ставилось это приблизительно так. Поэтому все, что играю я, в данном случае, не подкрепляется какими-то режиссерскими акцентами. Но, тем не менее, из раза в раз, а мы сыграли уже 70-й спектакль, я тащу на себе это решение, и настаиваю на нем. И по тем редким мужским комментариям, которые иногда выскакивают в интернете, я вижу, что в них, в мужчин, это как раз попадает с совершенно другой интонацией. И они в этой истории считывают как раз если не буквально то, что я играю, то из этой же корзины. И для меня это самое ценное. 

 —А еще один из моментов, срез эпохи, в которой происходит действие спектакля: эта невозможность быть вместе для героев из-за системы… Вы это опускаете? 

 — Нет, мы играем точно по букве, как это у Зорина. Но важнее для нас то, что происходит с людьми, чем то, что происходит с системой. Играть систему в данном случае — это превратить эту историю в такую социально-производственную драму. И вот это точно никому не интересно. 

 — Ваш спектакль действительно лиричный и более личный, и может быть действительно и не говорит об этом в лоб, а лишь курсивом… Но в защиту женщин, которые в зале, не все так думают, не все обвиняют Виктора в слабости… 

 — Ну, я, возможно, говорю о стереотипах, и мне интересно, что думают зрители…

Виктор спрашивает Гелену, когда приезжает в Варшаву: «Почему же ты ни разу не приехала к нам на гастроли?». «Должно быть, я боялась, я всегда чего-то боялась…» что под этим подразумевается? Что все эти 10 лет он не имел возможности выехать за границу, но такую возможность имела она! Но почему-то ей не воспользовалась. Так какого черта все осуждают Виктора, а не задают вопросов по поводу того, что в этот момент происходило с ней?! И почему она не совершала поступки, которые могла бы совершить?! И все эти 10 лет он ждал ее. Он ждал ее приезда. И он ее нашел. Он нашел каким-то образом, ее домашний телефон. Это не просто, как в фейсбуке, набрать фамилию-имя и найти человека в любой точке мира, как сегодня. Это требовало определенных усилий. Определенного риска. И было сопряжено с большим количеством поступков, которые он совершил для того, чтобы просто посмотреть на нее. Это тоже часто не считывается зрительницами. Для них — эта встреча на каком-то среднестатистическом перекрестке. А это не так! Это не означает, что я Гелену, как исполнитель, в чем-то осуждаю. Нет. Я говорю о том, что эта история неизбежно несет в себе стереотип восприятия. Я с этим в принципе смирился. Но как исполнитель, и в какой-то степени создатель этой истории, со-создатель, я тащу свои смыслы…

 — И гнете свою линию. ..

 — «Варшавская мелодия» — это история не про то, что один прав, другой не прав. Это не боксерский ринг. Эти люди оба потеряли свою любовь и оба за это поплатились тем, что были этим временем и этой жизнью раздавлены. Они оба раздавлены. Ее благополучие лишь тонкая скорлупа безжизненности, за которой действительно не скрывается уже ничего. Не даром же она не поет в третьем акте. И занавес молча закрывается под музыку Шопена, но мы не слышим ее песни.

 — Отдельное спасибо за финал вашей «Варшавской мелодии» режиссеру Сергею Голомазову. Это его идея, когда вы в финале сидите рядом, будто бы не было тех 20 лет? Снова юные и готовые влюбиться? 

 — Это его! И это правильная и прелестная надежда, которую он дарит зрителю, что все может быть иначе. У вас все может быть иначе. Вот в этом есть правильный объем! И в этом смысле, такой мелодраматичный флешбэк для зрителя, является спасительной ниточкой. 

Ревизор. И другое

 — Ваш герой, Хлестаков, специально «придвинут» к сегодняшнему зрителю «поближе», чтобы молодые люди его понимали? Чтобы смотрели с большим интересом? Кокаин, который нюхает в «ревизоре» ваш герой — это дань современности?

 — Нет, нет никакой дани современности. Есть режиссерское воплощение мысли о том, что Хлестаков во втором акте парит. Летит на облаках. Отпустил себя во все тяжкие, и ему уже ничего не мешает. Какими средствами режиссер достигает этого эффекта? каждый находит тот язык, который ему в данном времени симпатичен. Сергей Анатольевич Голомазов специально выбрал некую серединную веху, между гоголевским и сегодняшним днем. Сталинское время (примеч. действие спектакля разворачивается в сценографии и костюмах времен 30-50-х годов) не так далеко от нас. Но не настолько, чтобы носить парики и играть в кринолинах. Это дистанция, в которой мы даем возможность зрителю посмотреть на это не с точки зрения современного языка и современного мира, но одновременно не начинаем разбивать себе лоб какими-то историческими подробностями и не утопаем в псевдо правде. 

 — А про что ваша история в «Ревизоре»? 

 — Это история про поэта, который еще не воплотился. Который на наших глазах из ничтожного статиста, в силу обстоятельств, превращается в художника, который начинает верить в свои силы и начинает существовать в совершенно ином ключе. Для этого, конечно, ему нужно оторваться от самого себя. Представить себе все его монологи сказанными на «сухую» — довольно странно. А проснувшись поутру, я имею ввиду третье действие, все сцены со взятками, его вера в себя, как в великого комбинатора, ищет применения, не важно чего комбинатор, важно что получается, важно, что он на пьедестале, он тут уже имеет право на любые хулиганства. Дело не в том, что он нюхает кокаин. Он же не привез его с собой из Петербурга? 

 — Как изменился спектакль с момента премьеры? 

 — Он стал легче. Еще озорнее. Я так надеюсь, что за те 40 раз, что мы сыграли «Ревизора», от ощущения полной катастрофы перед премьерой, когда я не очень понимал, что я делаю, что такое Хлестаков, мы ушли. Играть прощелыгу и авантюриста, как это делали раньше, мне было не интересно, как и делать из него такого Остапа Бендера гоголевского разлива… Я в этой истории нашел гораздо больше именно гоголевского. Материал вообще не сопротивляется: бывает так, что ты материал подминаешь под себя, вступаешь в некую конфронтацию с автором. В данном случае автор настолько велик, что Николай Васильевич любой своей строчкой только подтверждал правильность найденного характера.

 — В этой комедии Сергей Голомазов предлагает не шаблонно-ревизористый финал. Мы видим одинокий стол в темной комнате, с традиционной для сталинской эпохи лампой и подстаканником, в котором горячий чай ожидает настоящего ревизора, прибывшего из Петербурга. 

 — Что касается текста пьесы, то Голомазов достаточно бережно отнесся ко всякой букве. Разумеется, есть какие-то купюры в спектакле. Но право режиссера взять пьесу и сделать из нее то, что он хочет. В данном случае я не принимаю никаких театроведческих упреков, потому что театр на то и театр, а режиссер на то и режиссер, чтобы брать пьесу и выворачивать ее так, как он считает нужным. В данном случае — это достаточно бережное отношение с пьесой, с текстом. Да и с Хлестаковым тоже. 

 — Где вас можно еще увидеть кроме Театра на Малой Бронной? На каких театральных сценах? И что вы репетируете сейчас? 

 — У меня есть антреприза «Идеальный муж» режиссера Павла Сафонова и в театре
Et Cetera я играю в спектакле «Драма на охоте» в постановке режиссера Антона Яковлева. И я ничего сейчас не репетирую. И как раз то, что я сейчас ничего не репетирую, говорит не о том, что я ничего не хочу, а о том, что я нахожусь в мучительном поиске материала и не понимаю, что это должно быть, с кем, и почему. Возможно — это какой-то внутренний тормоз, который является не актерским качеством и ошибка, но бросаться и соглашаться на первые попавшиеся предложения тоже не хочется. «Драма на охоте», которую мы играем год, для меня была большой и очень серьезной работой. После нее хочется какой-то осознанности происходящего дальше.

Анастасия Вильчи, 2.12.2013

[ свернуть ]


И останусь с этой болью «Варшавская мелодия» в Театре на Малой Бронной

31 января 2016
Театрал «Варшавская мелодия» Леонида Зорина переживает новый виток популярности. Год назад появился спектакль в питерском МДТ — здесь в ролях влюбленных Гели и Виктора вышли Уршула Малка и Данила Козловский. А теперь своя «Варшавская» появилась в Москве. В Театре на... [ развернуть ]

Театрал

«Варшавская мелодия» Леонида Зорина переживает новый виток популярности. Год назад появился спектакль в питерском МДТ — здесь в ролях влюбленных Гели и Виктора вышли Уршула Малка и Данила Козловский. А теперь своя «Варшавская» появилась в Москве. В Театре на Малой Бронной ее поставил Сергей Голомазов, а сыграли Юлия Пересильд и Даниил Страхов.

В спектакле Голомазова нет благостного любования советским прошлым. Нет очарованности, сентиментальности, ностальгии. Его «Варшавская» жестка и безысходна. Между Гелей и Виктором — пропасть, через которую невозможно перейти. Эта пропасть — в характерах, в пережитом прошлом и слишком очевидном будущем. Притом что чувства их сильны, даже яростны.

Спектакль — дуэтный, но его логичнее рассматривать как два соло. каждый из исполнителей уверенно ведет свою линию, бесстрашно и безжалостно проводя своего героя через испытания — политические, временные, социальные. А главное — душевные. Под влиянием обстоятельств человек меняется. И часто эти изменения трагичны.

Открытие спектакля и его безусловный центр — Юлия Пересильд. В трех актах пьесы актриса предъявляет словно трех разных героинь.

В начале ее геля — строгая юная барышня, явно перенесшая в своей недолгой еще жизни не одно потрясение. Неспроста она так недоверчива по отношению к Виктору, напугана его напором и возможным собственным проявлением чувств. Поддавшись порыву, она роняет нежное слово, мягчеет на секунду — и тут же выставляет вперед ладонь, прячется за резкость интонаций: не подходи, не тронь. И ни на минуту не забывает о дистанции, словно отделяя себя от возлюбленного. Во втором акте от гели — девочки с растрепанной косой и пришторенным ресницами взглядом не останется и следа. На встречу с Виктором придет прямая, как стрела, дама в модном плаще и с завитыми локонами. Уверенная в себе, насмешливая. Все сильнее давящая внутреннюю истерику, вырывающуюся потом ошеломляющим порывом любви. Третий выход — самый страшный. Перед изумленным Виктором предстанет робот в сверкающем концертном платье. Ноль эмоций, ноль чувств, ноль человеческих проявлений. Защитная реакция, доведенная до абсолюта. Этой геле уже не страшна любовь. Она словно бы ампутировала себе душу. Как с этим можно жить, знает только она сама. Захлопнутые наглухо створки не пропускают свет.

Партнеру Пересильд Даниилу Страхову — сложнее. Изменения в его герое не столь явственны, и для них нужна не конкретика, а полутона. Нюансы. Временами получается достоверно, временами — не очень. Страхов умело входит в образ юного Виктора, бесшабашного и беззаботного, но за этой распахнутостью видится нешуточное актерское волнение. Связанное, скорее всего, с задачей верно сыграть возраст. Ко второму и третьему акту актер успокаивается и ведет свою линию так же уверенно, как и партнерша. Страхову удалось показать человека мелковатого, суетного, даже скучного. В его жизни ничего не происходит, только длинный-длинный ряд дней, похожих один на другой. Оттого поездка в Польшу и последовавшая встреча с гелей становятся большим потрясением. К финалу же Виктор окончательно делает свой выбор и становится обыкновенным человеком, посредственностью.

Сергей Голомазов поставил мрачный спектакль. Горький, трагический, эпиграфом к которому могли бы стать строки из евангелия: «В любви нет страха. Боящийся несовершенен в любви».

Алиса Никольская, 1.02.2010

 

[ свернуть ]


На Бронной устроили теплообмен

9 декабря 2015
Самую первую премьеру нового театрального сезона сыграли на Малой Бронной. В минувший уик-энд здесь усилиями профессионалов и студентов пытались разобраться в законах термодинамики, высшей математики и премудростях любви. Именно с интеллектуальной пьесы Стоппарда «Ар... [ развернуть ]

Самую первую премьеру нового театрального сезона сыграли на Малой Бронной. В минувший уик-энд здесь усилиями профессионалов и студентов пытались разобраться в законах термодинамики, высшей математики и премудростях любви. Именно с интеллектуальной пьесы Стоппарда «Аркадия» Бронная амбициозно вышла на старт.

«Аркадия» — уж больно изящная и заковыристая вещица, которой предпослан эпиграф «Наука и не подозревает, чем она обязана любви». Именно на сложных параллельно-перпендикулярных отношениях точных наук с чувственной сферой построил свою знаменитую пьесу драматург острого ума. Режиссер Сергей Голомазов постарался поверить алгеброй дисгармонию человеческих отношений, случившихся в 1809 году и в наше время.

Зеркало сцены перекрыто стеной из стекла с высокими дверями. За ними — темнота. Перед ними — пара: домашний учитель и девчонка-подросток напротив друг друга за столами по разные стороны сцены. Она — нахально-дерзкая, юный гений Томасина. Он - Септимус Ходж, друг Байрона, сноб и денди усилиями художницы Виктории Севрюковой. Их дуэт — как дуэль: малышку интересуют одновременно математика и карнальные объятия (соитие). Учитель снисходительно демонстрирует острый и насмешливый ум поэта, достойный друга лорда Байрона. Дуэль занятно пикантна и хороша по исполнению — молодые артисты Антонина Шеина и Даниил Лавренов строят диалог легко, изящно. Научные изыскания разнообразят человеческие страсти в графстве Каверли — кто-то кому-то без устали изменяет, кто-то кого-то без устали соблазняет.

Простая, но легкая декорация (Алексей Порай-Кошиц) работает как машина времени. Герои открывают высокие стеклянные двери, запуская на авансцену героев уже из ХХ века. А те, в свою очередь, с дотошностью Скотленд-Ярда копаются в прошлом тех, кто скрылся за дверьми, и ищут вещдоки своих историко-филологических теорий: что делал Байрон в графстве, с кем, когда и каким образом это отразилось на его творчестве. Таким образом режиссер с артистами протянул через трехчасовое действие идею теплообмена энергии людей разных эпох. Попытка носила детективный характер, доведенный до страсти и точки кипения писательницей Ханой (Вера Бабичева) и профессором Бернардом Солоуэй (Дмитрий Цурский). Артисты с такой яростью присваивали себе чужой конфликт, что во втором акте действие потеряло прежнюю легкость. Впрочем, этой паре можно только посочувствовать: в общем хоре им оставлены самые длинные и перегруженные именами, датами, фактами и прочей информацией партии. От этого псевдонаучного перебора временами терялась суть происходящего. Интересная музыка Елены Паршиковой и Ивана Макаревича (последний еще сыграл и небольшую роль) адекватно отражала характер постановки, но использовалась весьма грубо.

Тем не менее для Бронной с репутацией театра аутсайдера эта постановка, безусловно, является прорывом. И, что немаловажно, — серьезным поводом открыть новое поколение артистов: прежде всего упомянутых выше Шеину с Лавреновым, а также Екатерину Дубакину (Хлоя) в качестве перспективной театральной актрисы, а не только бебешки из популярного сериала.

 

Марина Райкина

МК

[ свернуть ]


Здесь был Байрон

9 декабря 2015
  Одним из первых новый театральный сезон в Москве открыл Театр на Малой Бронной. Главный режиссер театра Сергей Голомазов представил премьеру спектакля по знаменитой пьесе Тома Стоппарда «Аркадия». РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ сделал все, чтобы начать сезон на оптимистическо... [ развернуть ]

 

Одним из первых новый театральный сезон в Москве открыл Театр на Малой Бронной. Главный режиссер театра Сергей Голомазов представил премьеру спектакля по знаменитой пьесе Тома Стоппарда «Аркадия». РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ сделал все, чтобы начать сезон на оптимистической ноте.

В решении театра сыграть премьеру именно сейчас есть несомненная отвага — и она достойна некоторой «форы» со стороны рецензента. Смелость уже в том, чтобы отвлечь публику и критиков от летнего отдыха. Но и в том, конечно, чтобы играть буквально через неделю после завершения Чеховского фестиваля — обычным зрителям оно, может, и безразлично, а у зрителей профессиональных еще с губ не ушел вкус спектакля Робера Лепажа, не говоря о прочих героях закончившегося фестиваля.

Но сравнивать «Аркадию» нужно, разумеется, не с фестивальными деликатесами, а с той баландой, которой изо дня в день потчуют зрителя обычные московские театры. Сергею Голомазову не позавидуешь: он принял Театр на Малой Бронной недавно, в состоянии, многими оценивавшемся как безнадежное. На афише какие-то случайные названия, на иных спектаклях в зале народу меньше, чем на сцене, труппа разболтана донельзя и состоит из актеров, которых в разные годы приводили разные режиссеры — кстати, все до единого «съеденные» предыдущим директором.

Включение в афишу «Аркадии» Тома Стоппарда — шаг в высшей степени разумный. Пьеса эта, многими оцениваемая как лучшая английская пьеса прошлого века, наверняка пришла на ум господину Голомазову не случайно. Когда-то он играл в знаменитом спектакле Евгения Арье в Театре Маяковского «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». А Стоппард такой, знаете ли, автор, что, раз попав под его обаяние, освободиться от «стоппардомании» невозможно — будь ты хоть гениальным режиссером, хоть посредственным. Что касается именно «Аркадии», то она для репертуарного театра просто подарок: у Стоппарда философская притча и сюжетная комедия так ладно ужились в пределах одного драматургического текста, что трудно было бы посоветовать театру нечто столь же беспроигрышное. Кто пришел просто посмеяться, найдет немало поводов, но и тот, кому подавай интеллектуальные изыски, не уйдет обиженным.

Действие «Аркадии» разворачивается в одной и той же комнате английского загородного поместья, но с интервалом почти в двести лет: в начале позапрошлого века и в конце прошлого. Главные герои старой истории — дочь хозяев имения Томасина и ее учитель Септимус Ходж, новой — современные литературоведы, строящие гипотезы относительно приезда в имение лорда Байрона и последствий этого визита. Для одних героев «Аркадии» Байрон реальный человек, только что вышедший в дверь, для других — объект исследований, догадок и спекуляций. Том Стоппард пишет, конечно, не о Байроне (он и на сцене-то не появляется), а о самом времени, о желании людей объяснить ход вещей, о стремлении посмотреть сквозь время, как вперед, так и назад. Пишет он с лукавством и с юмором, с умом и с грустью.

В достоинствах «Аркадии», как обычно бывает, скрыты и опасности ее сценического воплощения. Если слишком увлечься философией — засушишь историю, пьеса станет скучной, но не сэра Стоппарда в этом надо будет обвинять. Если, напротив, слишком испугаться всяких подтекстов и рассуждений о научных материях — «Аркадия» превратится в салонную комедию, причем так покорно и податливо, что насильник даже не осознает себя преступником. С первым «уклоном» Сергей Голомазов справился без видимых усилий, второму соблазну все-таки поддался, но не настолько, чтобы вынести ему строгий выговор. «Аркадия» — спектакль добросовестный, полноценный. Если и вышел он несколько поверхностным, то не потому, хочется думать, что режиссер пренебрег смыслами, а потому, что попутно должен был решать другие, не менее насущные задачи.

Например, задачу приличного внешнего вида, весьма актуальную для любого нашего театра. Это традиционно слабое место господин Голомазов «прикрыл» — позвал на Бронную опытных профессионалов, додинского сценографа Алексея Порай-Кошица и художника по костюмам Викторию Севрюкову. Что касается труппы, то тут «прикрывать» было сложнее. С двумя приобретениями театр можно поздравить — молодые герои, Томасина и Септимус, сыгранные Антониной Шеиной и Данилом Лавреновым, работают по крайней мере без фальши. У них еще нет тех кондовых актерских повадок, которые нужно бы наждачным камнем сдирать с большинства занятых в «Аркадии». Остается надеяться, что амбиции Сергея Голомазова простираются дальше простого украшения афиши серьезными названиями.

Роман Должанский

Коммерсант


[ свернуть ]


На фоне Байрона

9 декабря 2015
Так сложилось, что первой драматической премьерой нового сезона стал спектакль «Аркадия» в Театре на Малой Бронной, поставленный художественным руководителем театра Сергеем Голомазовым. Если верить примете, что как сезон начнешь, так его и проведешь, театральный год ... [ развернуть ]

Так сложилось, что первой драматической премьерой нового сезона стал спектакль «Аркадия» в Театре на Малой Бронной, поставленный художественным руководителем театра Сергеем Голомазовым. Если верить примете, что как сезон начнешь, так его и проведешь, театральный год обещает быть весьма качественным по своей драматургической составляющей, режиссерски грамотным и профессиональным, но без особых потрясений. Так что в данной ситуации примете хочется верить лишь наполовину.

Англичанин Том Стоппард, особенно после триумфа «Берега утопии» Алексея Бородина в РАМТе, — почти что «наше все». Для Сергея Голомазова он тоже персона весьма значимая, он и играл в его пьесах, и ставил их. Без особого, впрочем, резонанса, но отнюдь не провально. К тому же Голомазов, в отличие от многих прочих постановщиков, — режиссер думающий. Хотя это не упрек «всем прочим» в легкомыслии. Просто думы бывают разными. Голомазова, кажется, более волнуют не аспекты самовыражения, не стремление быть модно-эпатажным, но та самая литературно-драматургическая основа спектакля. Он всегда уважительно относится к любому автору, отбирая их, впрочем, очень тщательно и пристрастно. Он полон желания разгадать авторскую мысль и адекватно перенести ее на сценический язык, не смущаясь философскими длиннотами, многословием и обилием концепций и сюжетных поворотов, от которых иной легко бы избавился с помощью ножниц. 

Но Том Стоппард, пусть и признанный многими знатоками лучшим драматургом ХХ столетия, для отечественной публики, особенно той, что причисляют к категории «массовой», весьма непрост. А все потому, что блестящий стилист и замечательно образованный человек нуждается в публике одной с ним интеллектуальной категории. Особенно это касается пьесы «Аркадия», где в обманчиво легкой форме смешано все что можно: философия и математика, литература и этика, прошлое и настоящее. К тому же все ее персонажи — люди исследовательского склада ума и характера, для которых, вероятно, делом всей жизни может стать поиск неизвестной записки лорда Байрона или математические изыскания, а не борьба за хлеб насущный и прочие земные блага. То самое, что тяготит сегодня среднестатистического россиянина. Пропустить все это через себя бывает сложно, понять иначе стоппардовскую историю невозможно. Пусть он и обрамляет ее замечательным сюжетом с влюбленностями, дуэлями и прочими жизненными вещами.

Кстати, «Аркадия», востребованная в мировом театре пьеса, в России этим похвастаться не может. Из памятных спектаклей — лишь версия эстонского режиссера Эльмо Нюганена в петербургском БДТ. «Аркадия» же Александра Марина в Театре под руководством Олега Табакова не снискала особой популярности и долгой сценической жизни, сегодня же и вовсе забыта. Так что Сергей Голомазов с этой пьесой на столичной сцене — по-своему первопроходец, конечно же, пустившийся в рискованное путешествие. Безусловно, заслуживающее уважения своими высокими целями. Проблема в том, что актеры Театра на Малой Бронной воплотить эти цели в жизнь, кажется, еще не слишком готовы.

Тем более что Сергей Голомазов ставил, как уже говорилось, скорее, просто пьесу Стоппарда, чем собственное режиссерское к ней отношение. Ставил грамотно, умно, профессионально, без постановочных изысков, доверяясь именно актерам. К тому же сценограф Алексей Порай-Кошиц с помощью массивных деревянных раздвижных дверей, атрибута аристократического английского дома, отсек актеров от сценических глубин, выдвинул их на авансцену так, что кроме «крупного плана» ничего и не осталось. Здесь ведут свои то научные, то весьма рискованные диалоги юная Томасина (Анастасия Шеина) и ее учитель Септимус Ходж (Данил Лавренов). Тут порхает шумная и экзальтированная леди Крум (Лариса Богословская). Пишет свои вирши и ревнует поэт Эзра Чейтер (Владимир Ершов), топочет громогласный капитан Брайс (Владимир Яворский).

Двери сходятся и расходятся, впуская на сцену век ХХ. Все тот же дом, все та же мебель, разве что современный ноутбук мог бы внести некий диссонанс, но не вносит. Слегка меняется стиль речи, но суть все та же. Разница лишь в том, что современники великого Байрона (о котором только и столько говорится) сами становятся предметом исследований современников Стоппарда. Среди них писательница Ханна Джарвис (Вера Бабичева), профессор Бернард Солоуэй (Дмитрий Цурский) и прочие, точно так же смешивающие любовь и науку, откуда сами собой рождаются зерна истины. Впрочем, визуально смешиваются и эти две эпохи: персонажи, не видя друг друга, порой оказываются рядом, едва ли не берясь за руки.

Но так было во всех виденных «Аркадиях». К чести Сергея Голомазова, он пытался удержать баланс между высокими длиннотами монологов и житейской историей на должном уровне. Впрочем, артисты более тяготели к вещам привычно бытовым. Так, Ершов — Чейтер и Яворский — Брайс порой погружались в какую-то комическую стихию мольеровского толка. И Богословская — леди Крум с излишним энтузиазмом изображала зрелую, но экзальтированную «институтку». Куда живее вышла Ханна Джарвис у Веры Бабичевой, сумевшей сыграть и ученую даму, и просто женщину с не очень ладной судьбой. Что же касается явных актерских удач, то их можно записать на счет молодых Данила Лавренова — Ходжа и Анастасии Шеиной — Томасины. Первый умел жить на сцене между слов, в паузах и зонах молчания. Вторая виртуозно представляла тринадцатилетнюю девочку, со знанием дела и юношеским темпераментом.

Впрочем, для театральных гурманов, наверное, не меньшим удовольствием стало бы домашнее уединение с пьесой Стоппарда. Ведь она пока так и осталась сценической загадкой, ребусом, который на Малой Бронной попытались разгадать, но так до конца и не смогли. Но иногда и попытка бывает ценнее результата. Стоппард же, вероятно, не прочь будет воспринять и театральный диалог с самим собой, а не только дань почтительного уважения.

 

Ирина Алпатова

Газета "Культура"

[ свернуть ]


Смена курса

9 декабря 2015
После шумного «Берега утопии» в РАМТе стало очевидно, как недостаёт столичной сцене работ Стоппарда, богатых мыслью и чувством. Однако, Сергей Голомазов — давний поклонник драматурга (когда-то он сам играл в российской постановке «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» в ... [ развернуть ]

После шумного «Берега утопии» в РАМТе стало очевидно, как недостаёт столичной сцене работ Стоппарда, богатых мыслью и чувством. Однако, Сергей Голомазов — давний поклонник драматурга (когда-то он сам играл в российской постановке «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» в Театре Маяковского), на сцене руководимого им Театра на М. Бронной поставил «Аркадию», самую, пожалуй, изощрённую интеллектуальную игру сэра Томаса.

В приложении к программке театр разъясняет некоторые темы, затронутые драматургом: рассказывает нынешнему зрителю, что за страна Аркадия, кто такой Байрон и каковы 2-й закон термодинамики и теорема Ферма. Последнее особо важно, поскольку язвительный автор вывел среди героев тринадцатилетнюю девочку, гениального математика, опередившую своё время, и контраст с уровнем образованности публики должен придать действию дополнительную энергию, а зрителю — обострённость восприятия. Впрочем, Стоппард вряд ли ожидал, что его создание столкнётся с аудиторией, которой надо растолковывать элементарные вещи. Мощь мысли, столкновения интеллектов нечасто в чести на русской сцене, а сегодня особенно не востребованы.

Сценограф Алексей Порай-Кошиц от портала к порталу выстроил стену старого дома, сквозь окна-двери которой чудятся иные пространства, точно следуя пожеланиям автора. Персонажи на авансцене подаются крупным планом, их хочется разглядывать, разгадывать, поверять на соответствие эпохе — не все выдерживают проверку. Стоппард верен единству места — всё происходит в одной усадьбе, но насмехается над единством времени: сцены из начала века ХIX (в этой усадьбе гостил Байрон) сменяются эпизодами конца ХХ (расследуется случай, связанный с пребыванием знаменитого лорда). Соответственно кто-то из актёров играет давно ушедших, кто-то наших современников, причём драматургу важна зримая смена героев и столетий, порой он одновременно помещает на сцене персонажей разных эпох. Режиссёр ещё усиливает мотив быстротечности, изобретая общее для них действие: вот юной леди учитель возвращает тетрадку — её передают из рук в руки, сидящие рядом люди двух столетий. А вот распахиваются двери в сад — у каждой из створок стоят, глядя друг на друга или в зал, дальние предки и нынешние потомки…

В таком коллаже необходимо мгновенное узнавание, чёткое отличие представителей века минувшего от сынов и дочерей последующего — качество, почти утраченное современной сценой, предпочитающей вневременную условность. Игра в прошлое убедительна у Данила Лавренова, ещё недавнего актёра питерского МДТ (завидное приобретение для столичных подмостков в целом): его учитель Септимус сдержан и раскован, как и подобает аристократу (в его дружбу с мятежным Байроном веришь безоговорочно), дерзок и нахален, как положено 22-летнему, но и способен быть требовательным и заботливым по отношению к своей взбалмошной ученице. Пожалуй, только его неразделённая любовь к хозяйке усадьбы, леди Крум нуждается в более рельефном выражении, но тут можно предъявить претензии к исполнительнице этой роли Ларисе Богословской — актрисе тонкой, но здесь перемудрившей с эксцентрикой. Её героиня не вызывает особой симпатии, и любовь учителя ставится под вопрос.

Вообще знаменитая британская оригинальность, которую с любовной усмешкой описал Стоппард, зачастую понимается артистами как клоунада (нечто родственное Комеди Клабу), что разрушает изящество авторских построений. Разве что опытнейший Владимир Ершов, который первым выходом своего героя, разгневанного рогоносца, тяготеет к эстраде, в дальнейшем рисует с изяществом бездарного и тщеславного поэта.

Пока сомнения вызывает центральная героиня — тринадцатилетняя девочка в исполнении Антонины Шеиной, грациозной ученицы Голомазова. От неё требуется филигранное распределение сил, поскольку роль тройной сложности: вначале никто из зрителей, как и из действующих лиц, не подозревают в капризном подростке основного персонажа, единственного, кто войдёт в историю благодаря собственным заслугам, а не знакомству с великим человеком. Проследить превращение утёнка в лебедя — задача уже трудная, а тут ещё преображение возрастное, расцвет женственности из угловатого подростка (недаром Стоппард дал ей лета Джульетты). Наконец, надо сыграть гениальность, передать взрывчатую смесь заурядной зубрёжки и головокружных прозрений, от которых теряет дар речи даже её суперобразованный педагог. (В эти открытия не могут поверить высокомерные потомки следующего столетия. )

Стоппард не случайно настаивает на схожей обстановке той же единственной комнаты: «нет необходимости заменять предметы быта, присущие началу прошлого века, современными — пускай соседствуют на одном столе». Для драматурга важны перемены в человеческой психологии — если они и в самом деле появились за пару столетий (будь изменения свидетельством деградации или прогресса).

Среди наших современников первое место занимает — в пьесе и постановке — Ханна Джарвис, писательница, которая, как тогда Байрон, гостит в том же поместье. Для Веры Бабичевой, актрисы нервной и энергичной, важно, что её Ханна — единственный человек, способный сочетать мысль и чувство, реальность существования и возможность полёта. Баланс между приземленностью и мечтой — не условие ли мифической и манящей Аркадии? Ханна у Бабичевой резка, но и по-женски уступчива: положение автора бестселлера осложняется помолвкой со старшим сыном хозяйки, сегодняшним математиком, который не верит в открытия, сделанные когда-то его дальней родственницей. Валентайн в исполнении Андрея Рогожина — ещё одно точное актёрское создание, бесстрастный приверженец точной науки.

Ханне удаётся пробудить в нём человечность, но надолго ли? Остальные современники выглядят бледнее, будь то антипод Ханны — байроновед Солоуэй, падкий на мыльные сенсации, или ещё одна представительница владетельного рода — раскованная, а на деле зацикленная на утверждении своей свободы Хлоя. У молодых актёров, включая и Ивана Макаревича, единственного, кто исполняет две роли — Гаса из века ХIХ и Огастеса из века ХХ, заметен общий недостаток: они обучены, но не воспитаны.

Это означает приемлемое поведение их персонажей на уровне обыденности (органично — на профессиональном сленге), простейших реакций, «сериальности» — в послужном их списке мелькают то «Моя прекрасная няня», то «Бой с тенью». Съёмки в такого рода действах опасны — особенно для молодых, не обладающих иммунитетом, — ориентацией на непритязательного зрителя. На сцене молодые не в состоянии ни осознать место своего героя в общей мозаике образов, ни сыграть родственное сходство, ни даже актёрски выступить сплочённой командой со старшими.

Есть и претензии к более опытным лицедеям, поскольку самыми уязвимыми моментами спектакля оказываются состязания интеллектов. Из трёх видов энергии, которые должны властвовать на подмостках, в необходимой мере есть лишь эмоциональная, традиционно сильная для русской сцены. Менее благополучно с другой — энергией физических действий, хотя кто-то из молодых может пройтись колесом. Но вот с мозговыми атаками и усилиями совсем скверно. Там, где у драматурга напряжение поиска, как правило, заключённое в монологи, исполнительница подменяет его взрывом эмоций, порой меняющим смысл происходящего, а то его и вовсе отменяющим. Это общая беда столичной сцены: на премьере «Аркадии» не раз и не два вспыхивал групповой гогот — свидетельством присутствия в зале тех, кто пришёл не понимать, но ржать.

Справедливости ради: театр предыдущими работами «Концертом для белых трубочистов» и «Хрониками Нарнии» сам спровоцировал необандерлогов. В связи с такой аудиторией: зря постановщик пренебрёг фигурой самого Байрона — его зримый образ (на портрете ли, тенью, безмолвным персонажем или ещё каким-либо способом) придал бы происходящему на сцене масштаб, который замышлял Стоппард. Пусть даже русской публике облик поэта скажет меньше, чем жителю Альбиона, — достаточно представить на его месте Лермонтова или Блока, чтобы оценить замысел драматурга. Тогда бы и сами актёры внимательнее отнеслись не только к цитируемым ими строкам Байрона, но и к той изощрённой словесной игре, затеянной Стоппардом и блестяще переданной переводчиком Ольгой Варшавер. Эта сторона представления проработана недостаточно.

Но самое ценное — внятный поворот Сергея Голомазова и Театра на М. Бронной от поверхностной развлекаловки к полнокровному повествованию, рассчитанному на подготовленную публику. Ведь сегодня большинство не только второсортных антреприз, но некогда солидных стационаров превращены в балаганы при соответствующем зрителе, которому упорно внушают, что какая-нибудь «Голая пионерка» или «Фигаро» и есть настоящее искусство. Даже былой «театр интеллигенции» — МХТ — с радостью променял верную и грамотную аудиторию на новую толпу. Среди сотен столичных театров по пальцам можно перечесть тех, кто требует к себе уважения: с «Мастерской П. Фоменко» во главе. Новой премьерой в невеликую ту флотилию включается, возобновляя славные свои традиции, и Театр на М. Бронной.

 

Геннадий Демин

Планета Красота

[ свернуть ]


Удовольствие от прочтения

9 декабря 2015
Художник Алексей Порай-Кошиц выстроил на сцене мир старинного английского поместья. От пола до потолка высится стена, выходящая в сад: много стекла, обрамленного темным деревом. Пространство дома семьи Каверли ограничено авансценой — узкий пятачок, уютно заставленный... [ развернуть ]

Художник Алексей Порай-Кошиц выстроил на сцене мир старинного английского поместья. От пола до потолка высится стена, выходящая в сад: много стекла, обрамленного темным деревом. Пространство дома семьи Каверли ограничено авансценой — узкий пятачок, уютно заставленный старинной мебелью с блестящими латунными ручками. А занавес в этом спектакле, что закрывается в финале первого акта, не занавес в привычном понимании: подобно тяжелым гардинам он отгораживает дом от неуютного пустоватого сада, оставляя зрителей на время антракта внутри спектакля, а не наедине с театральным буфетом. Действо, по сути, не прерывается: просто комнату на время покидают ее обитатели.
Действие самой известной пьесы живого классика Стоппарда разворачивается в одной и той же комнате, но попеременно: то два века назад, то сегодня. И в обоих случаях тень лорда Байрона преследует героев: то в виде Септимуса Ходжа (Данил Лавренов), друга учителя хозяйской дочки Томасины, то в образе исторического персонажа, про которого много десятилетий спустя можно написать книгу по сохранившимся в усадебной библиотеке документам.

Со сложным текстом пьесы Стоппарда худрук Бронной Сергей Голомазов обошелся бережно: хоть и сократил, но сокращения эти ухо не режут. На самом деле большая заслуга команды, работавшей над «Аркадией», в том, что пьесу они не испортили. Напротив, это тот редкий спектакль, который можно слушать. То есть смаковать реплики, получая удовольствие от языка (перевод с английского — Ольги Варшавер). Похоже, подобное удовольствие получают и актеры.

Героиня Веры Бабичевой — современная писательница Ханна Джарвис, яркая, взбалмошная и острая на язык дамочка. Она бесконечно пикируется с коллегой-конкурентом Бернардом (Иван Шабалтас), держит на расстоянии жениха Валентайна Каверли (Андрей Рогожин), осаживает дочку хозяев. Эта кошка в окружении мышек упивается интеллектуальной игрой, жонглируя словами и интонациями.

Шабалтас же, напротив, играет этакого развязного хлыща, напыщенного, неудачливого и неталантливого — что становится совсем очевидно от того, как мелким горохом сыплются умные слова. Он не говорит, а трещит, почти через запятую, интонация появляется лишь в тех местах, где Бернард Солоуэй переходит на человеческую речь с наукообразной.

Худрук Театра на Малой Бронной, будучи педагогом РАТИ, активно привлекает к работе в театре и своих теперешних учеников, и недавних выпускников мастерской. «Аркадия» не стала исключением. Юную Томасину Каверли играет Антонина Шеина, и в сочетании с удивительным личным актерским обаянием мощный текст Стоппарда в устах миниатюрной черноглазой девочки (того и гляди поверишь, что ей взаправду тринадцать!) обретает почти космический масштаб. А за Хлоей Екатерины Дубакиной вовсе очень приятно наблюдать. Между прочим, это та самая Дубакина, что сыграла Машу в ситкоме «Моя прекрасная няня»: так сериалы порой не портят артистов, а, напротив, дают им путевку в профессию. Какой-то совершенно женский получился спектакль: мужчины у этих женщин просто на подхвате, чтобы вовремя реплику подать, хлесткую, как крученая подача во время игры в теннис. 

При всем том пиетете перед текстом, который явно испытывала вся команда, Голомазов использовал этот естественный трепет в свою пользу. Позволяя пьесе и драматургу стать полноправным участником постановки, в течение всего спектакля он находит много изящных режиссерских решений. Вот одно из них. В финале пары собираются танцевать вальс и танцуют его не шелохнувшись. Прислонившись спинами к притолокам открытых в сад дверей, дамы и джентльмены просто смотрят друг другу в глаза, но при этом со всей очевидностью кружатся в бессмертном «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три».

Анастасия Томская

Журнал "Театрал"

[ свернуть ]


Сто пудов любви и никакого выхода

9 декабря 2015
Актрису Веру Бабичеву настоящие театралы знают уже давно благодаря ее работам в спектаклях Театра им. Вл. Маяковского. Телезрителям хорошо запомнились образы, созданные артисткой в сериалах «Обручальное кольцо» и «Крем». Сегодня Вера Бабичева играет в спектаклях Теат... [ развернуть ]

Актрису Веру Бабичеву настоящие театралы знают уже давно благодаря ее работам в спектаклях Театра им. Вл. Маяковского. Телезрителям хорошо запомнились образы, созданные артисткой в сериалах «Обручальное кольцо» и «Крем». Сегодня Вера Бабичева играет в спектаклях Театра на Малой Бронной «Три высокие женщины» и «Аркадия», которые идут с неизменным успехом.

«Yтро»: Вера, что было самым сложным в работе над ролью Ханы Джарвис в спектакле «Аркадия»?

Вера Бабичева: Пьесу я прочла лет 15 назад, и тогда эта роль меня околдовала. Я мечтала о ней все эти годы. Когда постановщик спектакля Сергей Голомазов начал работу над «Аркадией» и доверил роль Ханы мне, это было счастье. Сначала у нас с ним все совпадало: тема спектакля и роли — у нас вообще схожий театральный вкус, недаром я сыграла в восьми спектаклях, поставленных им. Но вдруг мы разошлись в понимании этой роли. Он представлял Хану неким библиотечным червем, а я шла от слова «писательница», которое есть в пьесе Стоппарда. Его героиня, ставшая автором бестселлера, ищет в жизни ответа на вопрос, почему нет любви, нет теплоты, а есть предательство и холод. Вот такой образ Ханы Джарвис я отстаивала, боролась с режиссером, и так ему надоела, что он мне поверил. 

“Y”: Как вы думаете, почему «Аркадию» называют лучшей пьесой современности?

В. Б. : Потому что она восхитительна. В ней есть все. Она обращена к умным людям, и этим самым поднимает людей в их собственных глазах, ведь с ними говорят на языке мудрецов. Я обожаю пьесы Чехова, они всегда меня волновали. И все, что Чехов так мучительно, до смерти любил или ненавидел, к нам пришло в новом времени и в новом качестве — написанное потрясающим человеком Томом Стоппардом. В «Аркадии» тоже «сто пудов любви и никакого выхода». Я влюблена в обоих — и в Чехова, и в Стоппарда, как Хана Джарвис в отшельника. Смотреть этот спектакль и играть его — значит уважать самое себя.

“Y”: Вы играете в спектакле Сергея Голомазова «Три высокие женщины» по пьесе Эдварда Олби, который идет уже шесть лет. Почему, на ваш взгляд, эта постановка так любима зрителями?

В. Б. : Это гениальная и очень честная пьеса. Мы пытались быть в ней честны перед зрителем, как перед Богом. Мы ведь в жизни стараемся не говорить о смерти, потому что нам страшно, хотя мы все знаем, что уйдем из этого мира. В спектакле мы пытаемся понять, что же это такое — конец жизни? Что есть финал? Что есть наши ошибки? Было страшно на репетициях заглядывать «туда», а также в свою жизнь, и в свои ошибки — иначе это не сыграть. Мы стараемся делиться со зрителем тем, что с нами происходит сейчас, и спектакль каждый раз идет по-новому. Это тоже одна из причин популярности спектакля. Следить за тем, что происходит с актером, для зрителя бывает интереснее, чем следить за сюжетом.

“Y”: Как вы готовитесь к спектаклю? За неделю, за день, за несколько часов?

В. Б. : Мои педагоги меня учили: в день спектакля ты должен проснуться своим персонажем. Так и я учу своих студентов. Не в том смысле, что я сошла с ума, проснулась Ханой Джарвис и заговорила по-английски. Нет. Я делаю все обычные вещи — чищу зубы, готовлю обед, мою посуду, но будто надеваю на себя своего персонажа. Так происходит уже много лет. Я стараюсь ни с кем не встречаться в этот день, не репетировать. Но когда такое случается, то я становлюсь под душ, смываю с себя весь этот день и снова накладываю грим. 

“Y”: С кем из режиссеров вам и интереснее и сложнее всего работать?

В. Б. : Конечно, с Сергеем Голомазовым, моим мужем. Он всегда предлагает интересные, парадоксальные ходы. Я люблю играть в его спектаклях, потому что в них всегда остается возможность расти. Но играть в его спектаклях я люблю больше, чем репетировать. С ним сложно работать, потому что он ко мне необъективен, все время упрекает меня, что я не идеальна, а я считаю, что он не может требовать от меня идеала. И он не дает на репетициях ту необходимую мне свободу, которая есть у других актеров. Но, как говорил Мандельштам своей жене: «Кто тебе сказал, что мы должны быть обязательно счастливы?». Кто мне сказал, что это должно быть обязательно легко? Но играть в его спектаклях — это счастье.

Виктория Семенова

Yтро.ру

[ свернуть ]